Логика реформ-6: Окно возможностей в меняющемся мире

В предыдущей статье (см. «Логика реформ-5: Влиятельный Парламент») речь шла о трансформации представительной власти в Казахстане. Между тем логика реформ пошла дальше: 15 марта 2026 года на всенародном референдуме свыше 87% казахстанцев проголосовали за принятие новой Конституции. Этот исторический выбор, отвечающий общественному запросу на обновление и модернизацию страны, станет фундаментом единства нации и своевременным ответом на внешние вызовы турбулентной эпохи.

Сегодня уже очевидно, что президентские реформы не просто актуальны – они стали частью мейнстрима глобальных перемен. В нашу эпоху дезинтеграции старого и кристаллизации нового полицентричного мира только монолитная нация, превыше всего ставящая свой суверенитет, может претендовать на достойное место в новой системе мирового порядка. Мы оказались готовы к геополитическому шторму: он открывает для единого, справедливого Казахстана окно новых возможностей.

МЕНЯЮЩИЙСЯ МИР

В последние четверть века политологи так часто говорили о меняющемся мире, подразумевая, по сути, эволюцию в некоем стабильном потоке, что сейчас, когда мир действительно стал стремительно меняться, эти рассуждения из теоретического дискурса переросли едва ли не в панику. Поверхностный обзор материалов мировых СМИ, анализирующих глобальные события за последний год, месяц или даже неделю, создает ощущение надвигающегося, а то и наступившего хаоса, джаггернаута, непреодолимой стихии, сметающей мировой порядок.

Так ли это? Чтобы ответить на этот вопрос, давайте посмотрим, что подразумевается под мировым порядком. Очевидно, порядок – это, прежде всего, баланс интересов и общие правила для его поддержания.

С этой точки зрения основы нынешнего представления о системе международных отношений были заложены в Западной Европе 17 века после разрушительной Тридцатилетней войны, потери в которой превзошли все предыдущие военные конфликты. Участники вестфальского мирного соглашения обязались соблюдать ключевые принципы, ставшие со временем моделью для сосуществования всего мира.

Главные принципы Вестфальской системы миропорядка всем известны: государственный суверенитет, территориальная целостность и невмешательство во внутренние дела; формальное равенство суверенных государств, независимо от их размеров или мощи; баланс сил; свобода вероисповедания; обязательство соблюдения международных договоров; преобладание национальных интересов.

Легко заметить, что сегодня мы наблюдаем нарушение чуть ли не всех перечисленных принципов ключевыми игроками на глобальной шахматной доске. Однако даже самый общий взгляд на исторические события последних ста лет обнаруживает ровно такое же оспаривание и самое грубое попрание признанных международных норм, которые, как минимум, привели к двум мировым войнам подряд, не считая многочисленных жестоких локальных конфликтов.

Причем, после каждой глобальной катастрофы тут же следовала попытка возвращения к принципам международного общежития – с известными оговорками. Так, после первой мировой войны державами-победительницами была установлена Версальско-Вашингтонская система мирового порядка, венцом которой стало создание коллективного международного органа – Лиги Наций. Однако стремление к переделу сфер влияния и дискриминация побежденных сделали систему неустойчивой, что привело к ее быстрому краху в конце 30-х годов. В итоге мир получил самую масштабную войну в истории человечества.

Уже через два года после ее начала, в 1941 году, США и Великобритания подписали Атлантическую хартию, к которой позднее присоединились СССР и еще свыше двадцати государств. Хартия, по сути, была попыткой вернуть мир к вестфальским принципам, и легла в основу послевоенного мирового порядка, закрепленного созданием в 1945 году ООН, международного института поддержания мира, коллективной безопасности и развития сотрудничества, куда вошли почти все суверенные государства планеты.

Однако сразу же вслед за этим, уже в 1946 году, началась холодная война, глобальное геополитическое противостояние двух сверхдержав: СССР с союзниками по Варшавскому пакту, с одной стороны, и США с союзниками по НАТО – с другой. Причем холодная война подогревалась локальными – но весьма чувствительными конфликтами, в которые так или иначе были вовлечены обе стороны. Достаточно назвать войну во Вьетнаме и Афганистане. Если первая нанесла удар по имиджу США, и заставила их свернуть участие в прямых военных конфликтах почти на 30 лет, то вторая стала одним из главных триггеров, вызвавших распад Советского Союза. В целом баланс биполярного мира держался не столько на правилах, сколько на страхе перед ядерным армагеддоном.

В 90-х, после победы в холодной войне, западный мир попытался на правах победителя выстроить новую систему на основе распространения в мире принципов либеральной демократии. Ожидалось, что это приведет к окончанию идеологических противостояний, глобальных революций и войн, знаменуя почти эсхатологический «конец истории». Эти ожидания разбились о стену реальности. Годы с 1990-х по 2020-е можно назвать «ревущим тридцатилетием», временем геополитических сдвигов, сопровождавшихся кровопролитными конфликтами в разных частях света. Напомню основные:

1990–1991: война в Персидском заливе; 1991–2001: югославские войны; 1998–2003: Великая африканская война – самая смертоносная со времен WWII; 2001–2021: Афганистан, ставший для США вторым Вьетнамом, и 2003–2011 - война в Ираке; 2008: российско-грузинский конфликт; 2014-2024: гражданская война в Сирии; 2022: начало войны в Украине; 2023-2025: война в секторе Газа; 2026: военная операция США и Израиля против Ирана и обострение ситуации на всем Ближнем Востоке.

Можно считать эту непрерывную череду военных конфликтов третьей мировой, растянувшейся на тридцать с лишним лет. При этом все попытки погасить очаги пожара только раздували пламя: в полном соответствии с 3-м законом Ньютона всякое действие порождало равное противодействие.

Частью процесса перманентной дестабилизации стала потеря реальной возможности как-то влиять на мировые процессы со стороны коллективных институтов безопасности, прежде всего ООН, а также ОБСЕ. Международная бюрократия не смогла предотвратить ни одного конфликта, ограничиваясь бессильными декларациями, провоцирующими стороны к дальнейшей эскалации.

Мир оказался истощен и психологически и, главное, ресурсно. Едва оправившись от удара финансового кризиса 2008 года, глобальная экономика попала в постпандемийную рецессию, уронившую темпы роста ВВП в сравнении с «золотой эпохой» до 2008 года. Экспорт демократии и прививка чужих ценностей, как показали события в Ираке и Афганистане, оказались иллюзией, вызвавшей затяжные конфликты, которые стали крайне обременительной и опасной ловушкой для стран коалиции. Монополярный мировой порядок под флагом западного либерализма изжил себя.

Главный урок «ревущего тридцатилетия»: ни одно государство или блок государств не может навязать свою идеологию и контролировать весь мир – ресурсы даже такой сверхдержавы, как США вместе с союзниками, не бесконечны, их возобновление требует постоянного экономического роста, не терпящего длительных кризисов.

Как показывает ситуация вокруг Ирана, такие региональные разрушительные конфликты оказывают достаточно сильное влияние на глобальную экономику. В частности, мы видим, как эскалация кризиса в Персидском заливе провоцирует дестабилизацию нефтяного рынка, что является крайне негативным фактором для развития многих стран Азии и Европы, жизненно заинтересованных в выравнивании цены на нефть.

Поэтому можно с большой долей осторожности предположить, что поиск выхода из кризисных ситуаций будет доминировать в международной повестке. Если это так, то, исходя из логики истории, следующим этапом станет выстраивание нового мирового порядка, то есть перераспределение баланса сил, и формирование новой системы мер по его соблюдению.

ВЗРОСЛЕЮЩИЙ МИР

Сегодня глобальные центры силы стремятся к обузданию непредсказуемых центробежных процессов, таких, как войны в центре Европы и на Ближнем Востоке, которые грозят выйти из-под контроля, сокращая пространство для маневра – настолько, что в любой момент может быть пройдена точка невозврата.

Этому вектору, на первый взгляд, противоречит каскад жестких геополитических событий, совпавших с первым годом второй каденции 47 Президента США. В частности, захват президента Венесуэлы американским спецназом и, особенно, военная операция против Ирана стали настоящим шоком для всего мира, неожиданно потерявшего остатки твердой почвы под ногами. Но при этом именно приход к власти Дональда Трампа, ломающего правила, стал предвестием нового времени, несущего надежду на восстановление порядка. И это не парадокс.

В последнее время популярно мнение, что нынешний мир из лицемерного стал циничным. Но это поверхностная оценка, инерция взгляда через оптику идеализма. На самом деле мир становится взрослым – а взросление болезненно. Больше нет одного «правильного» лидера, «хорошего парня», берущего на себя роль опекуна и полицейского, нет универсальных ценностей и идеологий, теперь каждый несет ответственность за себя. Американцы вовремя поняли: глобальный альтруизм за счет национальных ресурсов не просто расточителен для дающего, он еще и способствует инфантилизму принимающей стороны.

Ведущий американский международник Фарид Закария в книге «Ten Lessons for a Post-Pandemic World» так характеризует переход к постамериканскому миру: «Парадокс заключается в том, что Америка сама демонтирует мир, который она создала. Это не стихийный хаос, это выбор в пользу национального эгоизма, который превращает США из архитектора в джаггернаут».

Однако джаггернаут в этом контексте – не джин, вырвавшийся из бутылки, а, скорее, прораб в логике сноса здания для расчистки места под новый фундамент. То есть, это не слепая стихия, не случайность, а сознательная стратегия, так же, как и выбор национального эгоизма – не откат назад, а универсальная модель существования в новой парадигме полицентричного мира.

Отсюда вытекает другая предвзятая оценка: обвинение в наступившем хаосе самого прораба – или архитектора перемен – Президента Трампа. В целом это упрощение, сужающее панораму широкоформатного экрана до одного пикселя. Безусловно, Дональд Трамп – это лицо персонифицированного кризиса системы. Однако, даже если бы его не было, объективные процессы (кризис либерализма, активация альтернативных центров силы, борьба за ресурсы) заставили бы США искать подобного лидера.

Историческая миссия 47 президента США – сломать до конца все равно неработающую парадигму старого мира и заставить его повзрослеть. И крайне харизматичный Дональд Трамп, с его готовностью идти на конфликт и пренебрежением к дипломатическим условностям, идеально справляется с этой ролью. Непредсказуемость и управляемый хаос его решений как нельзя лучше противостоят стихийному хаосу, грозящему вырваться из-под контроля.

Из сияющего града на холме Америка превращается в защищенную крепость – с собственными ресурсами, технологиями и армией. США больше не хотят платить за безопасность Европы или Азии «просто так». Старые правила меняются на новые – двусторонние и транзакционные: работе через ООН, ВТО или G7 Дональд Трамп предпочитает прямые сделки «президент с президентом». В этом контексте действия администрации Трампа по выходу из структур ООН и климатических пактов – не каприз, а продуманная стратегия.

Однако действия Дональда Трампа в его вторую каденцию – это не просто изоляционизм. Это переход к политике радикального реализма, где США сознательно демонтируют старый миропорядок, чтобы занять в новом мире позицию первого среди равных, не обремененного обязательствами и громоздкой идеологической надстройкой. И, как ни парадоксально, доказательство тому – переход в горячую фазу американо-иранского конфликта. Военная операция США в этом контексте читается как желание закрыть старые счета перед новым этапом развития, превентивно разрубив последний гордиев узел напряженности на Ближнем Востоке.

При любом раскладе, очевидно, что стратегия США – не длительное силовое присутствие в регионе, а точечное давление на критические зоны, расчищающее пространство для формирования новой конфигурации региональной безопасности. Потому что история показала: развязать такой запутанный узел в долгосрочной перспективе можно только при условии ответственной позиции всех региональных игроков, включая Израиль, арабские страны, Турцию и Иран, как это произошло в Сирии.

В мире формируется новая парадигма международных отношений, где мировой порядок поддерживается не сверху вниз, а через разветвленную сеть региональных сил. Это сложный мир, где государства должны сами нести ответственность за свою безопасность и стабильность, которая перестала быть глобальной категорией, чем-то само собой разумеющимся. Мир не стал стабильнее, и уже не будет в его прежнем виде. Это более опасный, непредсказуемый мировой порядок, но он и более прямолинейный, по-своему честный, а главное, открывающий возможности для стран Глобального Юга. Он дает амбициозным средним державам, включая Казахстан, шанс на развитие по собственным моделям.

Здесь Казахстан – не «младший партнер», а равноправный участник глобального рынка, у которого есть и товар (ресурсы), и сервис (транзит), необходимые всем. Теперь мы можем конвертировать конкурентные преимущества в геополитический актив для укрепления своих позиций при формировании нового баланса сил на Евразийском континенте.

КАЗАХСТАН В МУЛЬТИПЛЕКСНОМ МИРЕ

Демонтаж либерального порядка, на котором держалась американская гегемония, тарифные войны, отказ США от роли мирового полицейского стали мощным катализатором новой децентрализованной глобализации. Геометрия мирового порядка меняет формат от пирамиды к горизонтальной сетевой структуре. Идет поиск новых торговых путей, строительство стратегических автономий и локальных систем безопасности. На смену прежним международным отношениям приходят гибкие, ситуативные союзы, где идеология не играет роли, как раньше. Мир становится цивилизационно плюралистичным. Это снижает риски глобальных конфликтов на почве навязывания ценностей.

Новый мир, в который мы вступили, профессор Амитав Ачарья, один из крупнейших теоретиков регионализма, назвал «мультиплексным». Концепция мультиплексной организации мира представляет современный миропорядок как децентрализованную и многослойную систему, которая пришла на смену американской гегемонии. Но это и не многополярный мир, в котором на доминирование претендуют несколько великих держав. В отличие от него, мультиплексный мир дает субъектность множеству новых игроков. Этот концепт мирового порядка отражает реальность с точки зрения стран Глобального Юга, который перерос определение «третьего мира» и выходит из тени великих держав, став центром спроса и демографии.

Мультиплексный мир – уже наступившая реальность, естественное состояние взрослого человечества XXI века, самостоятельного и разного. Это не разгул разрозненной неуправляемой стихии без лидера и правил, а более диверсифицированная форма глобализации, учитывающая голос мирового большинства.

В то же время государства Западного блока не всегда разделяют оптимизм Глобального Юга. Они видят наступившую эпоху сквозь призму «утерянного рая». Для западных элит это время подступившего хаоса, обусловленного безвластием: на смену предсказуемому миру лидерства G7 пришел Мир G-Zero, как назвал его Ян Бреммер, влиятельный политолог из США. Это нулевой порядок, где ни одна страна или блок стран не имеет ни достаточного политического и экономического влияния, ни желания принимать на себя роль мирового лидера и диктовать глобальную повестку.

Такой вакуум лидерства, по мнению западных элит, может привести в недалеком будущем к геополитической рецессии: к еще большей неопределенности, фрагментации, конфликтам. Чтобы избежать хаоса, государства начинают объединяться в блоки для безопасности и экономического выживания.

Но при этом сегодня экономики стран слишком переплетены, чтобы жестко запираться внутри блоков. В любом случае будет сохраняться пространство для взаимодействия между разными центрами силы и союзами. Кроме того, такая блоковая система не отвечает интересам новых игроков, которым важно выйти на оперативный простор, используя возможности всех участников глобального рынка.

Для них выгоден мультиплексный миропорядок – сложная многоуровневая экосистема, требующая маневренности, ресурсов, умения постоять за себя и отстоять свои интересы. Это естественная среда для средних держав, окно возможностей для амбициозных региональных акторов. Поэтому средние державы заинтересованы в строительстве мультиплексного миропорядка, который дает им самостоятельность, достойное место в глобальной цепочке стоимости, защиту от произвола центров силы, новые союзы безопасности и возможности для развития.

Казахстан – один из самых ярких примеров успешной адаптации средней державы к мультиплексной реальности. И не потому, что нам «просто повезло» – это не стечение обстоятельств, а результат целенаправленной стратегии функционального самоопределения на мировой арене. Если нам и повезло – то это с Президентом, который увидел перспективы страны на глобальной карте с высоты огромного дипломатического опыта.

Ведь у нас всегда были естественные предпосылки для геополитического роста: нефть, пресловутая таблица Менделеева, сильный человеческий капитал, географическое положение на перекрестке четырех сторон света. Однако каждый из этих элементов работал сам по себе тридцать с лишним лет, не давая синергетического эффекта: мы оставались маленькой страной с длинной тенью на периферии большого мира за спинами гигантских соседей.

Недостающим элементом, или ключом, который подключил синергию, стали системные шаги Президента Казахстана Касым-Жомарта Кемелевича Токаева по встраиванию страны в систему мультиплексного мира – в качестве регионального лидера и незаменимого звена. Здесь инициативы Главы государства можно с определенной условностью разбить на три генеральных направления, переплетенных между собой, и, в конечном счете, нацеленных на укрепление нашей субъектности и суверенитета в условиях глобальной турбулентности.

Первое – дипломатия средней державы.

Второе – многовекторность 2.0: от баланса между центрами силы – к активному присутствию во множестве параллельных международных сетей.

Третье – смена модели взаимодействия с миром: от продавца ресурсов – к ключевому сетевому узлу, незаменимому диспетчеру потоков.

В мультиплексном мире выигрывает не самый сильный, а самый встроенный, и президентские инициативы как раз направлены на то, чтобы Казахстан стал ключевым узлом, хабом в горизонтальной сети сложного мирового порядка. Это гарантирует устойчивость и безопасность: обрыв на одном уровне компенсируется связями на других.

Таким образом, Казахстан выбрал стратегию активного субъекта, а не объекта геополитики. На смену пассивной многополярности пришла модель ключевого коннектора, регионального интегратора, предсказуемого партнера для всех и стратегического узла в глобальных сетях. Выгоды от этой модели существенно перевешивают риски, которые несет этот самостоятельный курс, особенно в сравнении с альтернативой зависимости от одного центра силы.

В сложном мультиплексном мире Казахстан – не жертва идеального шторма, а активный игрок, который увеличивает свою капитализацию на пересечении маршрутов, идей и интересов. Наш новый принцип – не выбирать сторону, а быть нужным всем сторонам одновременно. Пока великие державы конкурируют в блоках, Казахстан выигрывает от множества параллельных связей, оставаясь суверенным и релевантным – это и есть новая модель Президента Токаева в бушующем море новой нормальности.

ВЛИЯТЕЛЬНАЯ ДИПЛОМАТИЯ СРЕДНЕЙ ДЕРЖАВЫ

Условной точкой отсчета нового глобального позиционирования Казахстана можно считать признание нашей страны средней державой. В январе 2024 года авторитетный научно-аналитический центр Германии «Фонд науки и политики» (SWP) опубликовал исследование «Средние державы – важные акторы в международной политике».

В сборник включены двенадцать государств, в том числе Турция, Израиль, Саудовская Аравия, Индия, Индонезия, Мексика, Бразилия и Казахстан. Отмечено, что эти страны отличает от других государств важная региональная или международная роль и способность действовать, им присуща определенная комбинация характеристик: география, демография, экономические показатели, богатство сырья, военная мощь или политическая харизма.

Отмечены три общие черты средних держав: первостепенное значение экономического развития, при центральном месте вопросов социального и экономического равенства и глобальной справедливости; сильный акцент на стабильности и безопасности; стремление к стратегической автономии в целях обеспечения экономического развития и стабильности на основе гибкого сотрудничества и разнообразия вариантов с точки зрения национальных интересов.

Исследование подчеркивает присущее средним державам стремление к «партнерству на уровне глаз» («Partnerschaft auf Augenhöhe») – отношения, основанные на взаимном уважении, равноправии и признании интересов, независимо от разницы в экономической или военной мощи государств.

В мае этого же года на Euronews вышла программная статья Касым-Жомарта Кемелевича Токаева «Средним державам под силу сохранить многосторонний подход». Глава государства подчеркнул миссию средних держав, которые в условиях взаимного недоверия крупных держав, и отсутствия влияния у малых стран, должны возглавить движение по укреплению мультилатерализма на международном уровне для обеспечения большей стабильности, мира и развития.

Президент Казахстана сформулировал позиционирование средних держав в сложных дипломатических ландшафтах турбулентного мира: «Даже не имея такого глобального влияния, как мировые сверхдержавы, такие страны, как наша, обладают экономической мощью, военными возможностями и, что важнее, политической волей и дипломатическим мастерством, необходимыми для значительного влияния на глобальной арене».

С точки зрения логики президентских инициатив важно то, что признание Казахстана средней державой стало не просто констатацией по принципу «заметили – признали», а результатом целенаправленного курса. Почему это важно – в мультиплексном мире официальный статус открывает двери доверия и другого уровня возможностей, и страна получает целый ряд конкретных преимуществ.

Путь стратегической автономии средней державы дает возможность маневра между блоками, избегая изоляции, сохраняя суверенитет и снижая риски. Это особенно важно в условиях конфронтации Запада с Россией и Китаем, когда статус средней державы ограждает от принуждения к однозначному выбору стороны.

Как предсказуемый партнер, Казахстан получил репутацию мостостроителя и медиатора, это позволяет строить коалиции и вносить вклад в глобальную стабильность, делая страну моделью для других средних держав. Важным аспектом влияния становится региональное лидерство: Казахстан, как средняя держава, берет на себя роль стабилизатора в Центральной Азии.

Доверие и влияние конвертируются в экономические возможности, а диверсификация партнерств помогает привлекать инвестиции и технологии и с Запада, и с Востока, снижая риски санкций или давления. Казахстан получает доступ к разнообразным рынкам, и в условиях санкций статус ответственного и нейтрального игрока заставляет всех (Китай, ЕС, Россия) рассматривать Казахстан как надежного логистического партнера в своих проектах.

Важным фактором здесь выступает и роль страны как стратегического моста между Востоком и Западом, Севером и Югом. Через Казахстан проходят 12 международных транспортных коридоров: 5 железнодорожных и 7 автомобильных. Сегодня до 85% сухопутных грузоперевозок между Китаем и Европой проходят через территорию нашей страны. За 2025 год объем транзита вырос на 6,6% и составил 36,9 млн тонн, а контейнерные перевозки через морские порты за год увеличились на 29%.

Конечно, маневренность в условиях противостояния великих держав делает все эти плюсы ценнее – но тем сильнее давление с разных сторон. Успех Казахстана будет зависеть от внутренней стабильности, экономической устойчивости и дипломатического мастерства – способности тонко балансировать, не переходя красных линий партнеров, и решительно удерживая собственные «красные линии».

Статус средней державы – стратегический актив Казахстана. Это особая форма мягкой силы, основанная на гибкости, дипломатии и прагматизме. В эпоху турбулентности эта модель позволяет Казахстану не быть раздавленным в тисках геополитики, а активно использовать мультиплексную модель для собственного развития и безопасности.

МНОГОВЕКТОРНОСТЬ 2.0

Многовекторность внешней политики – визитная карточка Казахстана с первых лет обретения независимости. В те годы она была направлена на поддержание баланса между центрами силы для укрепления суверенитета, и помогала формированию безопасного и независимого торгового и дипломатического поля. Принцип баланса работал все тридцать лет, пока глобальные правила были относительно едины и великие державы терпели «сидящих между».

В современных реалиях Президент страны Касым-Жомарт Токаев реформировал старую концепцию под новые глобальные вызовы. От баланса между центрами силы Казахстан перешел к активному встраиванию во множество параллельных международных сетей. Мы становимся узлом, где эти сети пересекаются, одновременно участвуя в ЕАЭС и ШОС, С5+1 и соглашении о расширенном партнерстве с ЕС, Организации тюркских государств и Организации исламского сотрудничества.

Казахстан равным образом открыт для сотрудничества со всеми странами, независимо от идеологии, политического курса, размеров или расстояний – везде, где видит геополитический и экономический интерес. И эта политика приносит в последние годы не имиджевый, как раньше, а материальный успех, измеряемый в реальных доходах.

Особое место здесь традиционно занимает российское направление –новый уровень двусторонним отношениям задал государственный визит Президента страны Касым-Жомарта Кемелевича Токаева в Россию в ноябре 2025 года. Его центральным итогом стало подписание Декларации о переходе к всеобъемлющему стратегическому партнерству и союзничеству, закрепившей модель, основанную на равноправии, предсказуемости и взаимном уважении суверенитета. Россия – один из ключевых торговых партнеров Казахстана с совокупным товарооборотом более $27 млрд. В 2025 году доля российской продукции в нашем импорте достигла 29,7%. Россия входит в пятерку крупнейших инвесторов в экономику Казахстана – за последние пять лет валовой приток российских инвестиций достиг $14 млрд. Большие перспективы имеет сотрудничество двух стран в области атомной энергетики и других стратегических направлениях.

За последние годы выросла динамика наших отношений с Китаем. Дух вечного всестороннего стратегического партнерства двух стран получил весомое материальное воплощение. Ключевым «нервом» наших взаимовыгодных связей стала инициатива «Один пояс, один путь». В 2025 году доля КНР в нашем внешнеторговом обороте выросла до 23,7%, а взаимная торговля достигла $34,1 млрд. Китай вложил в экономику Казахстана $27 млрд. В 2025 году товарооборот Китая со всей Центральной Азией впервые превысил $106 млрд, и это уже показатель масштаба, в котором Казахстан действует не один, а как часть усиливающейся региональной субъектности.

Другим крупнейшим торговым партнером в регионе является Европейский союз – на нашу страну приходится около 80% торговли ЕС с Центральной Азией. По итогам 2025 года товарооборот Казахстана со странами ЕС составил $45,1 млрд, или 31,3% всей внешней торговли. Казахстан остается центром притяжения европейского бизнеса, получая не только рынок, но и инвестиции, технологии и стандарты, которые повышают качество внутренней модернизации от промышленности до цифровых решений.

Со времени второй каденции Дональда Трампа бросается в глаза сближение Казахстана и США, между главами государств наладились добрые личные отношения. Казахстан стал одним из ключевых участников нового Совета мира, созданного по инициативе президента США, так же, как ранее – Авраамских соглашений. Президент Казахстана по приглашению американского лидера принял участие в инаугурационном заседании Совета мира, заявив о поддержке проекта «Мир через созидание». Наши отношения с США – это более $66 млрд прямых инвестиций, и подписание крупных сделок на $17 млрд только в 2025 году. На долю Казахстана приходится около 75% торговли США со странами региона.

На правах средней державы Казахстан выступает локомотивом центрально-азиатской субъектности. Консультативные встречи глав государств, к которым присоединился и президент Азербайджана, а также укрепление и расширение формата C5+ делают регион коллективным субъектом, играющим важную роль в международных процессах. Геополитическое сотрудничество подкреплено экономически. В 2025 году наш товарооборот с центрально-азиатскими соседями вырос на 14,4% и достиг $8,8 млрд.

С региональным вектором тесно связано и тюркское измерение. Оно перестало быть «культурным приложением» к большой дипломатии, превращаясь в важнейшее направление экономического и политического сотрудничества, где решающими факторами становятся маршруты, инвестиции, безопасность и технологии. На этом фоне Турция, с ее растущим влиянием, выступает отдельным стратегическим треком. Официальный визит Президента Казахстана в Анкару летом 2025 года вывел наши страны на новый уровень сотрудничества. Казахско-турецкий товарооборот в прошлом году составил $5,4 млрд, увеличившись на 8,8% с 2024 года.

Помимо Турции Казахстан активно развивает многоплановое сотрудничество с другими странами-членами Организации исламского сотрудничества (ОИС) – ОАЭ, Саудовской Аравией, Малайзией, Пакистаном, фокусируясь на торгово-экономических связях, логистических цепочках и инвестициях. Казахстан выступает за укрепление продовольственной безопасности в исламском мире. В этом контексте весомо прозвучало предложение Президента страны Касым-Жомарта Токаева на заседании Совета мира о готовности Казахстана оказать продовольственную помощь Газе. В этой же логике было принято и решение о присоединении Казахстана к Авраамским соглашениям, как инструменту расширения пространства диалога и безопасности на Ближнем Востоке.

Вопросы безопасности – один из ключевых приоритетов проактивной многовекторной политики Казахстана. Здесь наша страна твердо стоит на позиции неукоснительного соблюдения международного права и придерживается принципа урегулирования споров и конфликтов исключительно политико-дипломатическими средствами. Так, Казахстан в 2024 году стал одним из шести государств-инициаторов Глобальной инициативы по усилению политической приверженности международному гуманитарному праву, нацеленной на защиту гражданских объектов и мирного населения в военных конфликтах.

Учитывая текущий институциональный кризис международных организаций, Президент Казахстана Касым-Жомарт Кемелевич Токаев активно продвигает масштабную реформу ООН, выступая за обновление Совета Безопасности для учета интересов стран Глобального Юга. Его инициативы направлены на усиление роли Генеральной Ассамблеи и средних держав, что критически важно для укрепления глобальной безопасности, устойчивого мира и справедливости в современных реалиях.

Таким образом, многовекторность 2.0 ознаменовала переход от «романтической дипломатии» к дипломатии реальных интересов, к политике экономического прагматизма и преодолению вызовов турбулентной эпохи. Если раньше многовекторность была больше инструментом политического имиджа, то теперь это стратегия развития в условиях мультиплексного мира: меньше глобального блеска, больше защиты суверенитета, экономики, диверсификации и регионального лидерства.

ОТ БУФЕРА К ХАБУ: СЕТЕВОЙ СУВЕРЕНИТЕТ

Сегодня на смену вертикальной, иерархической организации реальности приходит горизонтальная, для описания которой актуален сетевой подход – мир рассматривается не как вертикаль (центр – периферия, начальник – подчинённый, сверхдержава – сателлиты), а как сеть узлов, связанных потоками. Если раньше для геополитики был важен контроль территорий (хартленд, римланд) то теперь территория больше не главный ресурс, главное – включённость в глобальные сети: транспортные, финансовые, цифровые, образовательные. Сильное государство – хаб или узел, через который проходят глобальные потоки. Формула сетевой геополитики: кто контролирует узлы и связи – тот контролирует мир.

Казахстан не может быть иерархическим центром (как США или Китай), но может стать узлом, через который идут потоки между Россией, Китаем, Европой, исламским миром. Многовекторность 2.0 в парадигме сетевого подхода – стратегия превращения страны в мост, а из моста – в хаб. Это глубокая трансформация внешней политики страны в условиях нового миропорядка. Казахстан перестает просто подстраиваться под интересы великих держав и начинает выстраивать собственную сложную сеть связей, где он является незаменимым элементом, а не просто буфером.

Для Казахстана наступает эпоха активного строительства узлов – критических точек концентрации силы, через которые проходят сетевые потоки капитала, информации, ресурсов и людей. Проще говоря, мы переходим от стратегии «просто дружить со всеми» к стратегии «создавать ценность, которую нельзя игнорировать». Суверенитет сегодня измеряется не столько физическими границами, сколько степенью незаменимости национальных узлов в глобальной архитектуре. Если классическая многовекторность – это искусство не поссориться, сетевой суверенитет – искусство быть нужным. Это способность государства быть настолько глубоко интегрированным в жизненно важные мировые цепи (энергетические, логистические, цифровые), чтобы любая попытка давления на него наносила ущерб всей системе.

Как это работает на практике? Самый наглядный кейс –Транскаспийский международный транспортный маршрут. С начала украинского конфликта Северный коридор через Россию и Беларусь утратил свое значение, и теперь внимание мира сосредоточено на Среднем коридоре, проходящем через Центральную Азию, Кавказ, Турцию и Восточную Европу. Это ключевой многосторонний проект десятилетия, связывающий железнодорожные грузовые транспортные сети Китая и ЕС. При этом самая длинная – а с 2022 года и самая важная – часть пути проходит через Казахстан. По Среднему коридору китайские товары достигают рынка ЕС почти вдвое быстрее, чем при перевозке по морским торговым путям.

Для нас это не только экономическая выгода, но и сильный способ конвертировать географию, которая раньше была проклятием, в геополитический актив. Связывая рынки Китая и Европы, Казахстан обрел «страховой полис». Если прежде логистика была лишь сервисом, то в условиях дезинтеграции старых торговых путей она стала формой обеспечения безопасности и развития. Казахстан из географического тупика превращается в главный евразийский перекресток.

Эти и другие кейсы демонстрируют сдвиг от пассивного положения к активной узловой функции в трансконтинентальной сети. Незаменимость в глобальных цепочках поставок защищает субъектность страны лучше, чем любые формальные союзы. Казахстан сегодня успешно вплетен в десятки сетей: китайский транзит, европейские редкоземы, российская энергетика, американские инвестиции в нефть. Это создает основу для обеспечения баланса, защиты и продвижения национальных интересов.

Сетевой суверенитет Казахстана – это стратегия сбалансированного развития, опирающаяся на глобальную взаимосвязанность: вместо архаичной борьбы за место под солнцем мы делаем себя критически важным узлом в сетях мультиплексного мира. Это позволит стране сохранять субъектность даже в условиях давления великих держав: «Вы не можете меня сломать, не сломав при этом то, что нужно вам самим». Казахстан из страны без выхода к морю – landlocked – теперь становится страной, связывающей сушу – land-linked.

ДОСТОЙНОЕ МЕСТО В МЕНЯЮЩЕМСЯ МИРЕ

При всей турбулентности нашего времени к середине текущего десятилетия можно с большой осторожностью отметить первые признаки выхода мира из состояния пермакризиса. Однако уже сейчас очевидно, что мировой порядок, пройдя через его горнило, больше не будет прежним. Инструменты, когда-то отвечавшие за глобальную стабильность, перестали работать. Но в кажущемся хаосе уже различимы зачатки устойчивой структуры, вокруг которой собирается каркас нового мира, с участием новых акторов.

Для Казахстана, как средней державы, это исторический шанс занять достойное место в формирующемся миропорядке. Использовать бурлящую энергию перемен для рывка в завтрашний день, где места пока еще свободны – главная суть реформ и внешнеполитических инициатив Главы государства, соединивших его многолетний дипломатический опыт и международный авторитет с визионерским пониманием механизмов меняющегося мира.

Эффективная инновационная политика Президента страны Касым-Жомарта Кемелевича Токаева распахнула перед нацией окно возможностей, за которым различимы четкие контуры Казахстана будущего: влиятельного демократического государства с сильными институтами – регионального лидера, уверенно встроенного в архитектуру нового глобального порядка XXI века.

Маулен АШИМБАЕВ, Председатель Сената Парламента РК

The previous article (see "Reform Logic 5: An Influential Parliament") discussed the transformation of representative power in Kazakhstan. Meanwhile, the logic of reform has gone further: on March 15, 2026, in a nationwide referendum, over 87% of Kazakhstanis voted to adopt a new Constitution. This historic choice, which responds to public demand for renewal and modernization of the country, will become the foundation of national unity and a timely response to the external challenges of a turbulent era.

Today, it is already clear that presidential reforms are not simply relevant – they have become part of the mainstream of global change. In our era of disintegration of the old and the crystallization of a new, polycentric world, only a monolithic nation, placing its sovereignty above all else, can claim a worthy place in the new system of world order. We have proven ourselves prepared for the geopolitical storm: it opens a window of new opportunities for a united, just Kazakhstan.

Over the past quarter century, political scientists have so often spoken of a changing world, essentially implying evolution in some kind of stable flow, that now, when the world has truly begun to change rapidly, these discussions have escalated from theoretical discourse to near-panic. A cursory review of global media coverage analyzing global events over the past year, month, or even week creates a sense of impending, or even actual, chaos, a juggernaut, an unstoppable force sweeping away the world order.

Is this true? To answer this question, let's consider what is meant by world order. Clearly, order is, first and foremost, a balance of interests and common rules for maintaining it.

From this perspective, the foundations of the current understanding of the system of international relations were laid in Western Europe in the 17th century after the devastating Thirty Years' War, the losses in which exceeded all previous military conflicts. The signatories to the Peace of Westphalia committed to upholding key principles that eventually became a model for global coexistence.

The core principles of the Westphalian system of world order are well known: state sovereignty, territorial integrity, and non-interference in internal affairs; the formal equality of sovereign states, regardless of their size or power; balance of power; freedom of religion; the obligation to comply with international treaties; and the primacy of national interests.

It is easy to see that today we are witnessing the violation of nearly all of these principles by key players on the global chessboard. However, even a general review of the historical events of the last hundred years reveals precisely the same challenge and flagrant violation of recognized international norms, which, at a minimum, led to two consecutive world wars, not to mention numerous brutal local conflicts.

Moreover, after each global catastrophe, an attempt to return to the principles of international coexistence immediately followed—with certain caveats. Thus, after the First World War, the victorious powers established the Versailles-Washington system of world order, culminating in the creation of a collective international body, the League of Nations. However, the desire to redistribute spheres of influence and discrimination against the vanquished made the system unstable, leading to its rapid collapse in the late 1930s. As a result, the world experienced the largest war in human history.

Just two years after its outbreak, in 1941, the United States and Great Britain signed the Atlantic Charter, which was later joined by the USSR and over twenty other states. The Charter, essentially, was an attempt to return the world to Westphalian principles and formed the foundation of the post-war world order, enshrined in the 1945 creation of the UN, an international institution for peacekeeping, collective security, and the development of cooperation, which included almost all sovereign states of the planet.

However, immediately following this, in 1946, the Cold War began, a global geopolitical confrontation between two superpowers: the USSR and its Warsaw Pact allies on one side, and the United States and its NATO allies on the other. Moreover, the Cold War was fueled by local, but highly sensitive, conflicts in which both sides were involved in one way or another. Suffice it to mention the wars in Vietnam and Afghanistan. While the former dealt a blow to the US's image and forced it to curtail its participation in direct military conflicts for almost 30 years, the latter became one of the main triggers for the collapse of the Soviet Union. Overall, the balance of the bipolar world was based less on rules than on the fear of nuclear Armageddon.

In the 1990s, after winning the Cold War, the Western world attempted, as the victor, to build a new system based on the spread of liberal democratic principles worldwide. It was expected that this would lead to the end of ideological confrontations, global revolutions and wars, marking an almost eschatological "end of history". These expectations were dashed against the wall of reality. The years from the 1990s to the 2020s can be called the "Roaring Thirty", a time of geopolitical shifts, accompanied by bloody conflicts in different parts of the world. Let me remind you of the main ones:

1990-1991: Gulf War; 1991-2001: Yugoslav Wars; 1998-2003: Great African War - the deadliest since WWII; 2001-2021: Afghanistan, which became a second Vietnam for the United States, and 2003-2011 - the war in Iraq; 2008: Russian-Georgian conflict; 2014-2024: Civil War in Syria; 2022: the start of the war in Ukraine; 2023-2025: war in the Gaza Strip; 2026: the US and Israel launch a military operation against Iran and the escalation of the situation throughout the Middle East.

This continuous series of military conflicts can be considered a third world war, stretching for over thirty years. Meanwhile, all attempts to extinguish the fires only fanned the flames: in full accordance with Newton's third law, every action produced an equal and opposite reaction.

Part of this process of permanent destabilization was the loss of any real influence on global processes by collective security institutions, primarily the UN and the OSCE. The international bureaucracy failed to prevent a single conflict, limiting itself to impotent declarations that provoked further escalation.

The world was exhausted both psychologically and, most importantly, resource-wise. Having barely recovered from the financial crisis of 2008, the global economy fell into a post-pandemic recession, reducing GDP growth rates compared to the "golden era" before 2008. The export of democracy and the inculcation of foreign values, as events in Iraq and Afghanistan have shown, have proven to be an illusion, leading to protracted conflicts that have become an extremely burdensome and dangerous trap for the coalition countries. The unipolar world order under the banner of Western liberalism has outlived its usefulness.

The main lesson of the "Roaring Thirty" is that no single state or bloc of states can impose its ideology and control the entire world. Even a superpower like the United States and its allies has finite resources, and their renewal requires constant economic growth that cannot tolerate prolonged crises.

As the situation around Iran demonstrates, such destructive regional conflicts have a significant impact on the global economy. In particular, we see how the escalating crisis in the Persian Gulf is destabilizing the oil market, which is extremely detrimental to the development of many Asian and European countries vitally interested in stabilizing oil prices.

Therefore, it's safe to assume that the search for a way out of crises will dominate the international agenda. If this is the case, then, according to the logic of history, the next stage will be the construction of a new world order, that is, a redistribution of the balance of power and the development of a new system of measures to maintain it.

THE COMING OF AGE WORLD

Today, global centers of power are striving to curb unpredictable centrifugal processes, such as the wars in central Europe and the Middle East, which threaten to spiral out of control, shrinking their room for maneuver—to the point of no return.

At first glance, this vector is contradicted by the cascade of dramatic geopolitical events that coincided with the first year of the second term of the 47th US President. In particular, the capture of the Venezuelan president by US special forces and, especially, the military operation against Iran came as a real shock to the entire world, which suddenly lost the last vestiges of solid ground under its feet. Yet, at the same time, the rise to power of Donald Trump, a rule-breaker, has become a harbinger of a new era, bringing hope for the restoration of order. And this is no paradox.

Recently, there has been a popular opinion that today's world has gone from hypocritical to cynical. But this is a superficial assessment, the inertia of a view through the lens of idealism. In reality, the world is growing up—and growing up is painful. There's no longer a single "right" leader, a "good guy" who assumes the role of guardian and policeman. There are no universal values or ideologies; everyone is now responsible for themselves. Americans realized early on that global altruism at the expense of national resources is not only wasteful for the giver, it also fosters infantilism on the receiving end.

Leading American international relations expert Fareed Zakaria, in his book "Ten Lessons for a Post-Pandemic World," characterizes the transition to a post-American world as follows: "The paradox is that America is dismantling the world it created. This isn't spontaneous chaos; it's a choice in favor of national egoism that transforms the United States from an architect into a juggernaut."

However, juggernaut in this context isn't a genie out of the bottle, but rather a foreman, in the logic of demolishing a building to make way for a new foundation. That is, this is not a blind element, not an accident, but a conscious strategy, just as the choice of national egoism is not a rollback, but a universal model of existence in the new paradigm of a polycentric world.

This leads to another biased assessment: blaming the ensuing chaos on the foreman—or architect of change—President Trump himself. This is a simplification, narrowing the widescreen panorama to a single pixel. Donald Trump is undoubtedly the face of a personified systemic crisis. However, even if he hadn't existed, objective processes (the crisis of liberalism, the activation of alternative centers of power, the struggle for resources) would have forced the United States to seek such a leader.

The historic mission of the 47th President of the United States is to completely break the still-unworkable paradigm of the old world and force it to mature. And the extremely charismatic Donald Trump, with his willingness to engage in conflict and disregard for diplomatic conventions, fulfills this role perfectly. The unpredictability and controlled chaos of his decisions perfectly counter the spontaneous chaos that threatens to spiral out of control.

America is transforming from a shining city on a hill into a protected fortress—with its own resources, technology, and army. The US is no longer willing to pay for the security of Europe or Asia "for nothing." Old rules are being replaced by new ones—bilateral and transactional: Donald Trump prefers direct "president-to-president" deals to working through the UN, WTO, or G7. In this context, the Trump administration's withdrawal from UN structures and climate agreements is not a whim, but a deliberate strategy.

However, Donald Trump's actions in his second term are not simply isolationism. They are a shift to a policy of radical realism, where the US is deliberately dismantling the old world order in order to occupy a position of first among equals in the new world, unencumbered by obligations and a cumbersome ideological superstructure. And, paradoxically, evidence of this is the transition to a hot phase of the US-Iran conflict. In this context, the US military operation reads as a desire to settle old scores before a new stage of development, preemptively cutting the final Gordian knot of tensions in the Middle East.

In any case, the US strategy is not a long-term military presence in the region, but rather targeted pressure on critical zones, clearing the way for the formation of a new regional security configuration. Because history has shown that unraveling such a tangled knot in the long term can only be achieved through a responsible stance by all regional players, including Israel, Arab countries, Turkey, and Iran, as has happened in Syria.

A new paradigm of international relations is emerging in the world, one in which global order is maintained not from the top down, but through a vast network of regional powers. This is a complex world, where states must bear responsibility for their own security and stability, which is no longer a global concept, something taken for granted. The world has not become more stable, and will never be the same. This is a more dangerous, unpredictable world order, but it is also more straightforward, in its own way honest, and, most importantly, it opens up opportunities for countries in the Global South. It offers ambitious middle powers, including Kazakhstan, the chance to develop according to their own models.

Here, Kazakhstan is not a "junior partner," but an equal participant in the global market, possessing both goods (resources) and services (transit) needed by all. Now we can convert competitive advantages into a geopolitical asset to strengthen our position as a new balance of power is shaped on the Eurasian continent.

KAZAKHSTAN IN A MULTIPLEX WORLD

The dismantling of the liberal order that underpinned American hegemony, tariff wars, and the US's renunciation of its role as global policeman have become a powerful catalyst for a new, decentralized globalization. The geometry of the world order is shifting from a pyramid to a horizontal network structure. New trade routes are being sought, strategic autonomies and local security systems are being built. Previous international relations are being replaced by flexible, ad hoc alliances where ideology plays no longer the role it once did. The world is becoming civilizationally pluralistic. This reduces the risk of global conflicts based on the imposition of values.

Professor Amitav Acharya, one of the leading theorists of regionalism, has called the new world we have entered "multiplex." The concept of a multiplex world organization presents the modern world order as a decentralized and multilayered system that has replaced American hegemony. However, this is not a multipolar world in which several great powers vie for dominance. In contrast, a multiplex world grants agency to a multitude of new players. This concept of world order reflects reality from the perspective of countries in the Global South, which has outgrown the definition of the "Third World" and is emerging from the shadow of the great powers, becoming a center of demand and demographics.

A multiplex world is already a reality, the natural state of adult humanity in the 21st century, independent and diverse. It is not the unrest of a disparate, unruly element without a leader or rules, but a more diversified form of globalization that takes into account the voice of the global majority.

At the same time, Western bloc states do not always share the optimism of the Global South. They view the current era through the prism of a "paradise lost." For Western elites, this is a time of approaching chaos, driven by anarchy: the predictable world of G7 leadership has been replaced by a G-Zero World, as Ian Bremmer, an influential US political scientist, has called it. This is a zero order, where no country or bloc of countries has sufficient political and economic influence or the desire to assume the role of world leader and dictate the global agenda.

Such a leadership vacuum, according to Western elites, could lead to a geopolitical recession in the near future: even greater uncertainty, fragmentation, and conflict. To avoid chaos, states are beginning to unite into blocks for security and economic survival.

However, today's economies are too intertwined to be rigidly locked into blocks. In any case, there will remain room for interaction between different centers of power and alliances. Furthermore, such a bloc system does not serve the interests of new players, who seek to gain operational space by leveraging the capabilities of all global market participants.

They benefit from a multiplex world order—a complex, multi-layered ecosystem that requires maneuverability, resources, and the ability to stand up for oneself and defend one's interests. This is a natural environment for middle powers, a window of opportunity for ambitious regional actors. Therefore, middle powers are interested in building a multiplex world order that gives them independence, a worthy place in the global value chain, protection from the arbitrary actions of power centers, new security alliances, and opportunities for development.

Kazakhstan is one of the most striking examples of a medium-sized power's successful adaptation to a multiplex reality. This isn't due to "just luck"—it's not a coincidence, but the result of a targeted strategy of functional self-determination on the global stage. If we were lucky, it's because we had a President who saw the country's prospects on the global map from the vantage point of his vast diplomatic experience.

After all, we've always had the natural prerequisites for geopolitical growth: oil, the proverbial periodic table, strong human capital, and a geographic location at the crossroads of the four cardinal directions. However, each of these elements operated independently for over thirty years, producing no synergistic effect: we remained a small country with a long shadow on the periphery of the big world, behind the backs of our gigantic neighbors.

The missing element, or the key that enabled synergy, was the systematic steps taken by Kazakh President Kassym-Jomart Kemelevich Tokayev to integrate the country into the multiplex world—as a regional leader and an indispensable link. Here, the Head of State's initiatives can be roughly divided into three intertwined general directions, ultimately aimed at strengthening our agency and sovereignty in the face of global turbulence.

First is middle-power diplomacy.

Second is multi-vectorism 2.0: from a balance between centers of power to an active presence in multiple parallel international networks.

Third is a shift in the model of interaction with the world: from a seller of resources to a key network node, an indispensable flow controller.

In a multiplex world, it is not the strongest who wins, but the most integrated, and the presidential initiatives are aimed precisely at making Kazakhstan a key node, a hub in the horizontal network of a complex world order. This guarantees stability and security: a breakdown at one level is compensated for by connections at others.

Thus, Kazakhstan has chosen the strategy of an active subject, not an object of geopolitics. Passive multipolarity has been replaced by a model of a key connector, a regional integrator, a predictable partner for all, and a strategic hub in global networks. The benefits of this model significantly outweigh the risks of this independent course, especially compared to the alternative of dependence on a single center of power.

In a complex, multiplex world, Kazakhstan is not a victim of a perfect storm, but an active player, increasing its capitalization at the intersection of routes, ideas, and interests. Our new principle is not to choose sides, but to be needed by all sides simultaneously. While great powers compete in blocs, Kazakhstan benefits from multiple parallel connections, remaining sovereign and relevant – this is President Tokayev's new model in the turbulent sea of the new normal.

INFLUENTIAL DIPLOMACY OF MIDDLE POWER

The conventional starting point for Kazakhstan's new global positioning can be considered the country's recognition as a middle power. In January 2024, the respected German think tank, the Foundation for Science and Politics (SWP), published a study entitled "Middle Powers – Important Actors in International Politics."

The study included twelve states, including Turkey, Israel, Saudi Arabia, India, Indonesia, Mexico, Brazil, and Kazakhstan. It is noted that these countries are distinguished from other states by their significant regional or international role and capacity to act, and by a specific combination of characteristics: geography, demographics, economic indicators, resource wealth, military strength, or political charisma.

Three common characteristics of middle powers are noted: a primary focus on economic development, with issues of social and economic equality and global justice at the center; a strong emphasis on stability and security; and a desire for strategic autonomy to ensure economic development and stability based on flexible cooperation and a diversity of options in terms of national interests.

The study highlights the inherent desire of middle powers for a "partnership at eye level" ("Partnerschaft auf Augenhöhe") – relationships based on mutual respect, equality, and recognition of interests, regardless of differences in economic or military power.

In May of that year, Euronews published a keynote article by Kassym-Jomart Kemelevich Tokayev, "Middle Powers Can Maintain Multilateralism." The head of state emphasized the mission of middle powers, which, in the face of mutual mistrust among major powers and the lack of influence among smaller countries, must lead the movement to strengthen multilateralism at the international level to ensure greater stability, peace, and development.

The President of Kazakhstan articulated the positioning of middle powers in the complex diplomatic landscape of a turbulent world: "Even without the global influence of the world's superpowers, countries like ours possess the economic might, military capabilities, and, most importantly, the political will and diplomatic skill necessary to exert significant influence on the global stage."

From the perspective of the presidential initiatives' logic, it's important that Kazakhstan's recognition as a middle power wasn't simply a matter of "noticed and acknowledged," but the result of a deliberate course of action. Why is this important? In a multiplex world, official status opens the door to trust and a different level of opportunity, and the country gains a number of concrete advantages.

The path of strategic autonomy for a middle power provides the opportunity to maneuver between blocs, avoiding isolation, preserving sovereignty, and mitigating risks. This is especially important in the context of the West's confrontation with Russia and China, where middle power status protects against coercion into choosing a side.

As a predictable partner, Kazakhstan has earned a reputation as a bridge-builder and mediator, enabling it to build coalitions and contribute to global stability, making the country a model for other middle powers. Regional leadership is becoming an important aspect of its influence: Kazakhstan, as a middle power, is assuming the role of stabilizer in Central Asia.

Trust and influence translate into economic opportunities, and diversifying partnerships helps attract investment and technology from both the West and the East, mitigating the risk of sanctions or pressure. Kazakhstan gains access to diverse markets, and amid sanctions, its status as a responsible and neutral player compels everyone (China, the EU, Russia) to consider Kazakhstan a reliable logistics partner for their projects.

An important factor here is the country's role as a strategic bridge between East and West, North and South. Twelve international transport corridors pass through Kazakhstan: five rail and seven road. Today, up to 85% of overland freight traffic between China and Europe passes through our country. By 2025, transit volumes increased by 6.6% to 36.9 million tons, while container traffic through seaports increased by 29% year-on-year.

Of course, maneuverability in the face of great power confrontation makes all these advantages more valuable – but it also increases pressure from various sides. Kazakhstan's success will depend on domestic stability, economic resilience, and diplomatic skill—the ability to delicately balance without crossing its partners' red lines while resolutely maintaining its own.

Kazakhstan's status as a middle power is a strategic asset. It is a unique form of soft power based on flexibility, diplomacy, and pragmatism. In a time of turbulence, this model allows Kazakhstan to avoid being crushed by geopolitics and instead actively utilize the multiplex model for its own development and security.

Multi-vector foreign policy has been Kazakhstan's hallmark since the first years of independence. In those years, it was aimed at maintaining a balance between centers of power to strengthen sovereignty and helped shape a secure and independent trade and diplomatic environment. This principle of balance worked for thirty years, as long as global rules were relatively uniform and great powers tolerated those "sitting in the middle."

In today's reality, President Kassym-Jomart Tokayev has reformed this old concept to address new global challenges. From a balance between centers of power, Kazakhstan has transitioned to actively integrating into multiple parallel international networks. We are becoming a hub where these networks intersect, simultaneously participating in the EAEU and SCO, the C5+1 and the Enhanced Partnership Agreement with the EU, the Organization of Turkic States, and the Organization of Islamic Cooperation.

Kazakhstan is equally open to cooperation with all countries, regardless of ideology, political course, size, or distance – wherever it sees a geopolitical and economic interest. In recent years, this policy has brought not just image-based success, as before, but material success, measured in real income.

The Russian direction traditionally holds a special place here – the state visit of President Kassym-Jomart Kemelevich Tokayev to Russia in November 2025 set a new level for bilateral relations. Its central outcome was the signing of the Declaration on the Transition to a Comprehensive Strategic Partnership and Alliance, enshrining a model based on equality, predictability, and mutual respect for sovereignty. Russia is one of Kazakhstan's key trading partners, with a combined trade turnover of over $27 billion. In 2025, the share of Russian products in our imports reached 29.7%. Russia is among the five largest investors in the Kazakh economy – over the past five years, the gross inflow of Russian investment has reached $14 billion. Cooperation between the two countries in nuclear energy and other strategic areas holds great promise.

In recent years, our relations with China have grown dynamically. The spirit of the eternal comprehensive strategic partnership between the two countries has received significant tangible embodiment. The Belt and Road Initiative has become the key "nerve" of our mutually beneficial ties. In 2025, China's share of our foreign trade turnover increased to 23.7%, and mutual trade reached $34.1 billion. China invested $27 billion in Kazakhstan's economy. In 2025, China's trade turnover with all of Central Asia exceeded $106 billion for the first time, demonstrating the scale of Kazakhstan's actions not alone, but as part of a growing regional network.

The European Union is the region's other largest trading partner, accounting for approximately 80% of the EU's trade with Central Asia. By the end of 2025, Kazakhstan's trade turnover with the EU amounted to $45.1 billion, or 31.3% of all foreign trade. Kazakhstan remains a hub for European business, attracting not only its market but also investments, technologies, and standards that enhance domestic modernization, from industrial production to digital solutions.

Since Donald Trump's second term, the rapprochement between Kazakhstan and the United States has been noticeable, with good personal relations established between the heads of state. Kazakhstan has become a key participant in the new Peace Council, established at the initiative of the US President, as it had previously been in the Abraham Accords. At the invitation of the American leader, the President of Kazakhstan participated in the inaugural meeting of the Peace Council, pledging his support for the "Peace through Creation" project. Our relations with the United States represent over $66 billion in direct investment, with major deals worth $17 billion signed in 2025 alone. Kazakhstan accounts for approximately 75% of US trade with countries in the region.

As a middle power, Kazakhstan is a driving force behind Central Asian sovereignty. Consultative meetings of heads of state, which the President of Azerbaijan has joined, as well as the strengthening and expansion of the C5+ format, are making the region a collective entity playing a significant role in international processes. Geopolitical cooperation is underpinned by economic cooperation. In 2025, our trade turnover with our Central Asian neighbors grew by 14.4%, reaching $8.8 billion.

The Turkic dimension is also closely linked to the regional vector. It has ceased to be a "cultural appendix" to grand diplomacy, becoming a crucial area of economic and political cooperation, where routes, investment, security, and technology are decisive factors. Against this backdrop, Turkey, with its growing influence, is emerging as a separate strategic track. The official visit of the President of Kazakhstan to Ankara in the summer of 2025 brought our countries to a new level of cooperation. Kazakh-Turkish trade turnover last year amounted to $5.4 billion, an increase of 8.8% since 2024.

In addition to Turkey, Kazakhstan is actively developing multifaceted cooperation with other member countries of the Organization of Islamic Cooperation (OIC) – the UAE, Saudi Arabia, Malaysia, and Pakistan – focusing on trade and economic ties, supply chains, and investment. Kazakhstan advocates for strengthening food security in the Islamic world. In this context, President Kassym-Jomart Tokayev's proposal at the Peace Council meeting regarding Kazakhstan's readiness to provide food aid to Gaza was strongly felt. In the same spirit, Kazakhstan's accession to the Abraham Accords was also adopted as a tool for expanding the space for dialogue and security in the Middle East.

Security issues are a key priority of Kazakhstan's proactive, multi-vector policy. In this regard, our country firmly adheres to the principle of strict compliance with international law and adheres to the principle of resolving disputes and conflicts exclusively through political and diplomatic means. Thus, in 2024, Kazakhstan became one of six countries initiating the Global Initiative to Strengthen Political Commitment to International Humanitarian Law, aimed at protecting civilian objects and populations in military conflicts.

Given the current institutional crisis of international organizations, Kazakh President Kassym-Jomart Tokayev is actively promoting large-scale reform of the UN, advocating for a renewed Security Council to take into account the interests of countries of the Global South. His initiatives are aimed at strengthening the role of the General Assembly and middle powers, which is critical for strengthening global security, sustainable peace, and justice in today's reality.

Thus, Multi-Vectorism 2.0 has marked a transition from "romantic diplomacy" to a diplomacy of real interests, a policy of economic pragmatism, and overcoming the challenges of a turbulent era. While previously multi-vectorism was more of a tool for political image, it is now a development strategy in a multiplex world: less global glamour, more protection of sovereignty, the economy, diversification, and regional leadership.

FROM BUFFER TO HUB: NETWORK SOVEREIGNTY

Today, the vertical, hierarchical organization of reality is being replaced by a horizontal one, described using a network approach. The world is viewed not as a vertical (center-periphery, superior-subordinate, superpower-satellites), but as a network of nodes connected by flows. While control of territories (Heartland, Rimland) was once important for geopolitics, now territory is no longer the primary resource; the key is inclusion in global networks: transportation, financial, digital, and educational. A strong state is a hub or node through which global flows pass. The formula of network geopolitics is: whoever controls the nodes and connections controls the world.

Kazakhstan cannot be a hierarchical center (like the United States or China), but it can become a node through which flows pass between Russia, China, Europe, and the Islamic world. Multi-vector 2.0 in the network approach paradigm is a strategy for transforming a country into a bridge, and from a bridge, into a hub. This is a profound transformation of the country's foreign policy in the context of the new world order. Kazakhstan is no longer simply adapting to the interests of great powers and is beginning to build its own complex network of connections, where it is an indispensable element, not just a buffer.

For Kazakhstan, an era of active node construction is dawning – critical points of concentration of power through which network flows of capital, information, resources, and people pass. Simply put, we are moving from a strategy of "simply being friends with everyone" to a strategy of "creating value that cannot be ignored." Sovereignty today is measured not so much by physical borders as by the degree of indispensability of national nodes in the global architecture. If classical multi-vectorism is the art of not quarreling, network sovereignty is the art of being needed. It is the ability of a state to be so deeply integrated into vital global chains (energy, logistics, digital) that any attempt to pressure it would damage the entire system.

How does this work in practice? The most illustrative case is the Trans-Caspian International Transport Route. Since the onset of the Ukrainian conflict, the Northern Corridor through Russia and Belarus has lost its significance, and the world's attention is now focused on the Middle Corridor, which runs through Central Asia, the Caucasus, Turkey, and Eastern Europe. This is the key multilateral project of the decade, linking the rail freight transport networks of China and the EU. The longest – and, since 2022, the most important – section of the route passes through Kazakhstan. Along the Middle Corridor, Chinese goods reach the EU market almost twice as fast as via maritime trade routes.

For us, this is not only an economic benefit, but also a powerful way to transform geography, once a curse, into a geopolitical asset. By linking the markets of China and Europe, Kazakhstan has acquired an "insurance policy." Where logistics was previously merely a service, with the disintegration of old trade routes, it has become a means of ensuring security and development. Kazakhstan is transforming from a geographic dead end into a key Eurasian crossroads.

These and other cases demonstrate a shift from a passive position to an active nodal function in a transcontinental network. Indispensability in global supply chains protects a country's sovereignty better than any formal alliance. Kazakhstan is now successfully woven into dozens of networks: Chinese transit, European rare earths, Russian energy, American oil investments. This creates the foundation for ensuring balance, protecting, and advancing national interests.

Kazakhstan's network sovereignty is a strategy for balanced development based on global interconnectedness: instead of the archaic struggle for a place in the sun, we are making ourselves a critical node in the networks of a multiplex world. This will allow the country to maintain sovereignty even under pressure from great powers: "You can't break me without breaking what you need yourself." Kazakhstan, from a landlocked country, is now becoming a land-linked country.

A WORTHY PLACE IN A CHANGING WORLD

Despite the turbulence of our times, by the middle of this decade, we can cautiously note the first signs of the world emerging from a state of permacrisis. However, it is already evident that the world order, having passed through this crucible, will no longer be the same. The instruments once responsible for global stability have ceased to function. But amidst the apparent chaos, the beginnings of a stable structure are already discernible, around which the framework of a new world is being assembled, with the participation of new actors.

For Kazakhstan, as a middle-sized power, this is a historic opportunity to take its rightful place in the emerging world order. Harnessing the surging energy of change to leap into the future, where opportunities are still available, is the core of the Head of State's reforms and foreign policy initiatives, which combine his many years of diplomatic experience and international authority with a visionary understanding of the mechanisms of a changing world. The effective innovation policy of President Kassym-Jomart Kemelevich Tokayev has opened a window of opportunity for the nation, beyond which the clear contours of the Kazakhstan of the future are discernible: an influential democratic state with strong institutions—a regional leader confidently integrated into the architecture of the new global order of the 21st century.